1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 (0 Голосов)

Константин Антонович характера был сильного, твердого, но справедливого. Рослый, физически крепкий, казалось, такому износа не будет.
Телеграмму, что отец при смерти, что врачи поставили ему диагноз, равный смертному приговору, — рак, Леонид Константинович получил в то время, когда решался вопрос о назначении его начальником треста Павлодарводстроя. Хотя в день получения телеграммы он еще не знал о тяжелых переговорах Гукасова с Павлодарским обкомом партии КПСС о передаче под его начало означенного треста.

 

Не очень доверяя диагнозу тамошних врачей, Леонид Константинович попросил поехать с ним к отцу хорошо знакомого врача, заведующего кафедрой сердечной хирургии в Алма-Ате. Тот без лишних слов согласился. И они помчались на машине в Омск.
Ознакомившись с анализами, врач подтвердил, что у Константина Антоновича действительно рак и что осталось ему жить не более полугода. Посоветовал взять больного к себе, в Павлодар.

Константин Антонович угасал тихо, спокойно.
Леонид Константинович, занятый хлопотами по приему треста, кадровыми вопросами — они самые трудные и самые первостепенные, — выкраивал час-другой, отрывая их от и без того короткого сна, чтобы посидеть подле больного. Сидел. Беседовали, не касаясь в разговорах болезни.
Отец тихим, каким-то умиротворенным голосом рассказывал о себе. Как бы исповедовался.

Этот, казавшийся ранее Лёве, потом и Леониду Константиновичу, непреклонной воли, суровый с виду человек, в «исповедях» своих поверял сыну, что он почти всю жизнь прожил, нося в душе страх перед системой партийной власти, хотя сам являлся членом партии.

Проработав большую часть своей жизни на железной дороге, он видел — случалось, что сам водил, — длинные составы с зарешеченными окнами, где томились тысячи и тысячи политических заключенных. Глубоко в душу западали ему изможденные лица страдальцев, которые видел он через железные прутья узких окон арестантских камер на колесах.

Оказывается, при сильном характере, внешней выдержанности Константин Антонович имел сострадательную к людскому несчастью душу.

Сын его Лёва в детстве проводя долгие часы на железнодорожной станции в Исилькуле, тоже видел эти бесконечные эшелоны. Эти — с решетками на окнах — вагоны, откуда смотрели исхудалые лица зеков. Он понимал своим детским умом, что смотрят через железные прутья несчастные люди, но сердце еще не готово было к состраданию, к восприятию чужого горя как своего. Пришло к нему это много позже (работая губернатором, когда объективная причина заставляла убрать человека с занимаемой им должности, он убирал, но никогда не «загонял в угол «наказанного», чаще всего справедливо подыскивая тому соответствующую его способностям работу).

 

Отец ранее дома не рассказывал, что доводилось видеть на железной дороге, не говорил о своем сострадании к жертвам, многие из которых были его товарищи по работе, о страхе за себя, за семью, за проступок несмышленыша-сына, бросившего в сугроб портрет Сталина.
Немало пережил Константин Антонович тяжелых часов, когда таскали его в НКВД за «безобразный» поступок ребенка. И все же этот страх не помешал ему отказаться вести поезд монгольского вождя Чойболсана.

Константин Антонович, высокий профессионал, знал, как ненадежны еще только осваиваемые железной дорогой локомотивы ФД (Феликс Дзержинский). И написал рапорт начальнику железной дороги, что отказывается на ФД вести поезд «Особого назначения», изложив истинную причину отказа.
Взяли его прямо в депо и заперли в камеру при железнодорожном НКВД, вменив в вину «саботаж и дискредитацию советской техники». В общем, пахло пятьдесят восьмой статьей — контрреволюция.

Не помогла и его принадлежность к партии коммунистов.
Помогло то, что, как он и предсказывал, паровоз действительно закапризничал где-то посреди Кулундинской заснеженной степи. Естественно, поездная бригада, как после он узнал, была арестована вместе с начальниками депо, дежурными, другими железнодорожными службами. Тогда и освободили Константина Антоновича. И он до конца дней своих считал это каким-то чудом. Потому как знал — земля слухом полнится, что карательные органы — в его время — это «дантов ад». Попавший туда, оставь всякие надежды, забудь обратную дорогу...

Отец угасал быстро, будто торопился покинуть этот мир.
Выходя из забытья, улыбался какой-то просветленной улыбкой, говорил едва слышно в ухо приклонившемуся к нему сыну:
— Лёва, колокола... Слышу, звонят...
Сын, подняв голову, прислушивался: никакого звона, даже трамвайного, только редкое сипловатое дыхание отца.
— Послышалось тебе, отец, — говорил сын. — Да и откуда колоколам взяться? Подумай...
Что думал отец, да и думал ли что? Однако настаивал:
— Звонят... И церковь, Лёва... храм новый, не знаешь разве, открыли... Красивый храм, там, на горке. Не видел разве, что Храм там?!
Леонид Константинович не знал, что и думать. Что бредит отец — было мало похоже: взгляд осмысленный.

 

Может, в забытье были эти видения. И, придя в себя, принимал их за реальность.
Но откуда у отца могут быть такие видения, если сын не замечал за ним никогда ранее какой-либо глубокой набожности?
Отец же продолжал, с каждым разом на всё более короткие минуты приходя в себя, говорить, что слышит звон колоколов, церковное пение.

Наконец, сын спросил отца, должно быть, придя близко к разгадке как бы бредовых слов умирающего, что тот, чувствуя приближение смерти, хочет церковного напутствия.
— Батюшку надо?.. Исповедоваться... или как там... собороваться?..
— Надо отпеть, — прошептал отец, — Крещенный же я... Панихиду закажи...
Сделаю, отец, — пообещал сын. И не лукавил, искрение надеясь на лучшее будущее.
Но когда упокоился Константин Антонович — просьба его была невыполнима. За отпевание, отправление религиозных треб Леонида Константиновича «стерли бы в порошок» стоящие на страже чистоты своих атеистических рядов чиновники (лишь спустя много лет смог сын выполнить обещанное отцу: заказать в Свято-Никольском казачьем соборе отслужить панихиду по нему).

Спокойно и строго было в гробу выхудавшее лицо Константина Антоновича. Леонид Константинович смотрел на это безмолвное лицо, сухие, иссиня-белые руки, безвольно скрещенные на запавшей груди... Вспомнились слова отца, как-то сказанные с веселым усмехом, что вот-де, Лёва, родится человек со сжатыми крепко кулаками, — он сжал свои большие, сильные, — весь, мол, мир в них возьму!.. Тут же разжал их, опустил ниже пояса как бы обезволенные руки: — А умрет с раскрытыми, — ничего в них нет!..

 

Многое могли и умели руки Константина Антоновича.
Долгие годы они крепко держали в руках паровозный реверс.
Совсем, кажется, недавно руки эти умело владели и ключом гаечным, и топором плотницким. Литовкой звонкой махали так, что от широченного взмаха с саженного прокоса, как выбритого, скошенное разнотравье ложилось в валок высокий, толстый и плотный такой, что на два, на три нормальных валка хватило бы травы из него... Многое могли эти руки, и не только руки... Здравый ум, волевой характер жили в душе этого родного Леониду Константиновичу человека. В душе с ничем не запятнанной совестью. Однако нет...

Может, наоборот, долгих двадцать пять лет мучилась душа Константина Антоновича совестью за то, что ушел из дома, поссорившись с отцом, что надо было подать родным весточку о себе.
И боролся сам с собой, решив ранее, что никогда больше не встретится с Антоном Яковлевичем, считая, что решение его твердо и навсегда, что никакой весточки о себе сроду родным не подаст — характера на это у него хватит.
И всё же совесть переборола его зарок. Может, помогли ей в этом дети Константина Антоновича.

Подрастая, они всё настойчивее приступали к отцу с расспросами: «Отец, расскажи, от каких корней мы идем?»
И он поначалу скудно отвечал на их расспросы... Однако они всё больше бередили его душу. Волей-неволей вспоминал он свой родной дом, родителей, братьев, сестер... И, наконец, не выдержав детского натиска, решился: «Едем в Саранск к моим родителям».
Что там, в Саранске, он не знал: живы-здоровы ли родители? Как братья-сестры? Жив ли кто из братьев после кровавой Отечественной войны?

Покинул он дом в 1926 году. Четверть века — никаких вестей оттуда. И сам не писал. Родители, сестры-братья, может, и хотели бы что-то узнать о нем, но не знали его адреса. Затерялся он для них, как песчинка в людском море.
Константин Антонович взял с собой всех троих детей: дочь и двух сыновей.
Ефросиния Ивановна, настаивала: телеграмму хоть дай туда, в Саранск, родным. А то свалишься как снег на голову.
Телеграммы он не дал.

 

А что ничего не знал ни о ком из членов своей семьи все двадцать пять лет — было не совсем верно. Не рассказывал он, как всю войну вызывали его в надзорные органы и брали подписку, что он отвечает за брата-летчика бомбардировочной авиации дальнего действия, если тот посадит самолет на вражеской территории, что понесет за предательство младшего брата ответственность по всей строгости законов военного времени.
Слова отца, что он-де давно забыл, как выглядит его младший брат, для органов надзора не были аргументом. Принуждали, и он подписывал себе виртуальный приговор.
...Наконец-то исполняется мечта Лёвы поехать в зеленом вагоне в даль неизведанную. И будет он смотреть в окно вагона, как те нарядные безвестные люди, которым завидовал он, стоя на привокзальной площади. Теперь вот и сам укатит через минуту-другую в загадочные и прекрасные края...

А тот мальчишка в отрепанном пальтишке из шинельного сукна, в большой, налезающей на глаза шапке, доставшейся от старшего брата, который держал его всегда крепко за руку, так и останется навсегда на этой глухой станции, в затянутом болотной грязью городке-поселке...

И вот Лёва в вожделенном вагоне — едет! От окна не оторвать... Мелькают столбики телеграфные, большими и малыми полукружиями уплывают взад поля, леса, деревушки... Короткие остановки на станциях разных — новый, интересный, большой, не вмещающийся в сознание мир.

Путешествие от начала до конца было для Лёвы захватывающим.
Ехали через Екатеринбург, Пермь, Нижний Новгород
— с огромными зданиями вокзалов, многолюдными шумными перронами.
В Нижнем была пересадка.
Целые сутки ждали поезда на Саранск. Эти сутки были для Лёвы самыми длинными и скучными. И опять
— стучат на стыках рельсов колеса вагонные. В Саранск приехали рано утром.
Отец загружен до предела: за плечами пудовая «торба», в руках тяжелые чемоданы и сумка...

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить