1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 (0 Голосов)

Следует отметить, что Кокен аграрный кризис понимает не более как кризис агротехнический, порожденный господством трехпольного севооборота и "экстенсивной агрикультуры". Капиталистическое разложение крестьянства в условиях сохранения помещичьих латифундий отрицается им как главная причина миграций. Вторым "фактором мобильности" автор считает крестьянскую психологию, представления крестьян о Сибири как о сказочной стране.

 

Формы сибирской колонизации, устройство крестьян на новых участках показано автором на примере территорий Тобольской, Томской, Енисейской губ и Алтая. Алтай занимал огромные пространства - 382000 кв. км (2/3 площади территории Франции). Удобное месторасположение плодородных земель привлекало сюда русских крестьян. Сибирь для них была прежде всего Алтай. Публицисты называли его "жемчужиной Сибири", "цветком имперской короны".

Ф. К. Кокен пишет об обстоятельствах, препятствовавших выезду крестьян в Сибирь. Это прежде всего: трудность продажи наделов, обремененных долгами и недоимками, получение "отпускного мира". Французский историк характеризует тяжелое положение крестьян в пути следования, отмечает сложность приписки к сельским обществам, наличие неприписанных переселенцев, вносивших "полеточные платежи" и работавших по найму.

 

Рассказ переселенца из Тамбова в деревню в долине р. Бурлы Кокен цитирует по книге Н.М. Ядринцева:

"Первый год я жил в общинном доме, затем в комнате, которую я снял. Работал я тогда за следующую плату: от 20 до 40 копеек за день; летом рубль за сжатую десятину. Затем я купил в долг за 22 рубля избу с тремя окнами и сеньми, заплатил 13 рублей за лошадь. Я взял в аренду еще одну лошадь с тем, чтобы обрабатывать вместе с другим переселенцем большее количество десятин. Зимой моя жена и моя дочь разместились у священника для ухода за коровами и в целом для ведения домашнего хозяйства. Я сам нанялся резать скот у соседей старожилов по 35 копеек за голову".

Подобные рассказы в различных вариантах приводятся об устройстве переселенцев на сибирской земле.

В то же время Ф. К. Кокен явно идеализирует процесс, описывая, как быстро "жалкий мигрант превращается в независимого крестьянина-хозяина". Он повторяет тезис буржуазных исследователей Б.К. Кузнецова и Е.С. Филимонова о влиянии численности семьи и времени пребывания переселенцев в Сибири на их хозяйственную состоятельность. Автор монографии при дальнейшем изложении, в частности в выводах, противоречит собственным утверждениям о найме переселенцев и кабале "на годы", оценивая займы под отработки как "бесценную помощь" зажиточных старожилов переселенцам.

 

Отрицая разложение крестьянства и затушевывая эксплуатацию, Ф. К. Кокен пишет о религиозных, бытовых и других противоречиях между старожилами и переселенцами и замалчивает противоречия классовые, не видит их в отношениях крестьянства с буржуазно-помещичьим государством и Кабинетом. Отсюда утверждение о том, что якобы "благоприятно расположенные к новичкам сибирские чиновники своей снисходительностью делали бездейственными ограничения центральных властей", что экономическому развитию Сибири мешали отдаленность, протяженность и нехватка рабочей силы, а не самодержавное государство.

 

Ввиду истощения к началу XX в. легкодоступного колонизационного фонда, шансы на поселение в Сибири крестьян "без ресурсов" все уменьшались, стоимость обзаведения хозяйством повышалась, заработки сокращались. Таким образом, сельскохозяйственная "экстенсивная" колонизация зашла в тупик, о чем свидетельствовал поток возвращенцев.
Наше особое внимание привлекла трактовка французским историком вопросов этнографического характера, в частности: взаимоотношений переселенцев из различных губерний Центральной России на сибирской земле; проблемы сохранения и трансформации традиций в новых экономических и экологических условиях на примере одного из компонентов материальной культуры - жилища.

 

Ф. К. Кокен пишет, что на территории Алтая каждая деревня представляла в миниатюре все переселенческое движение в целом. Здесь селились вместе крестьяне центральных черноземных губерний Курской, Тамбовской, Черниговской, Полтавской, Саратовской и Самарской. Эта пестрота особенно проявлялась при устройстве временных жилых помещений: появлялись мазанки или хаты-хижины мало-российцев; избы, характерные для европейской части страны. Мазанки и хаты под соломенными или тростниковыми крышами, избы с единственной комнатой, маленькие избенки и добротные дома были наглядным свидетельством имущественной дифференциации в переселенческой среде.

 

На северо-востоке западносибирского региона, где лесные массивы были значительнее, чем в степи в районе Бийска, жилища имели солидный комфортабельный вид. Первоначальные жилые постройки в скором времени заменялись здесь не только на классические избы, но и на пятистенки, а также на "связные избы", в которых жилые помещения разделялись холодными сенями. Наиболее зажиточные крестьяне иногда добавляли к своему жилищу еще один этаж и превращали их в настоящие особняки. Этот последний вариант дополнял типы жилых крестьянских построек, представленных в некоторых деревнях во всем их возможном разнообразии. Первые примитивные постройки служили в качестве хлевов или использовались общиной для того, чтобы приютить вновь прибывших, которые затем строили постоянное жилище.

 

Приводя материал по Тобольской губ, автор отмечает то же разнообразие построек, что и на Алтае: "простые шалаши и землянки, мазанки, избы, сделанные из накатанных стволов деревьев, рубленые жилища - та же иерархия, что и по всей Сибири".

 

Некоторые переселенцы покупали избы в кредит у старожилов, а затем их ремонтировали. Другие - старые ветхие постройки для домашней птицы и скота приспосабливали для жилища, предварительно обмазав их глиной снаружи и внутри. Крыши могли быть покрыты на сибирский манер кусками дерна или широкой берестой, удерживаемой длинными жердями, скрепленными друг с другом на вершине, или соломой, согласно великорусскому обычаю. Иногда в пределах одной деревни контраст в устройстве жилищ был очень велик между разными группами переселенцев. В качестве примера приводится д. Никольская, расположенная в нескольких верстах от Омска. В ней переселенцы из Полтавы жили в мазанках с соломенными крышами, а крестьяне великорусских губерний Орловской и Курской построили добротные дома из дерева. Большое значение переселенцы из вышеназванных губерний придавали хозяйственным постройкам. Они делали их, согласно обычаю, из переплетенных ветвей деревьев, удобно расположенными, "как на ладони руки".

 

Останавливаясь на формах колонизации и освоения земель в Томской губ., автор прежде всего отмечает, что здесь, так же как и на Алтае и в Тобольской губ., было характерно следующее: неравномерность и разнородность потока прибывающих из центра России. Деревни, образованные ими, сохраняли в некотором роде порядок расположения обозов, в которых двигались переселенцы. Беспорядочным было освоение невозделанных земель. Позже общины ввели коллективную дисциплину чередования земледельческих культур, систему "комбинированного пара". 
Такова картина, повторяющаяся во всех уголках Сибири и преимущественно в ее западной части. Томская губ. к началу XX в. не была исключением в этом отношении, как утверждает Ф. К. Кокен, ссылаясь на исследование А.А. Кауфмана. Как и повсюду, те же деревни-улицы, окруженные холмами или чаще всего расположенные в долине реки, чрезмерно растянутые и оканчивающиеся церковью или школой. Как и везде, с трудом поддающиеся перегруппировке, представляющие странную смесь разновременных и разнотипных жилищ. Близость леса благоприятствовала строительству рубленых изб, иногда одностопных, но большей частью многокамерных, что вело к кажущемуся единству.

 

Все вышеназванное, в том числе и разделение некоторых деревень на различные полюса, которые различались по жилищам, обычаям, речи их обитателей, выдавало разнообразие этих выселок, где складывалось, согласно обычаю, все основное население, распространялось затем в окрестные деревни. В Томской губ., как предполагает французский историк, значительнее, чем в "европезированной" Тобольской губ. и плотнозаселенном Алтае, была помощь переселенцам со стороны сибиряков, особенно в Томском и Мариинском дистриктах.

 

Существовавший тем не менее контраст между сибирскими и русскими общинами государство пыталось затушевать с помощью принудительной "отрезки" земель у старожилов посланными сюда командами землемеров-геометров. С построением Транссибирской магистрали, в связи с усиливающимся миграционным потоком и необходимостью новых земель для расселения мигрантов, встает проблема "земельного устройства" сибирских деревень, или, другими словами, проверка размеров их земель и сокращение их официальных норм. В качестве примера автор монографии приводит карту земельных угодий крестьян д. Епанчиной Тюкалинского дистрикта Томской губ. до и после проведенной "обрезки" земель, даются сравнительные данные.

 

В связи с резким сокращением площади свободных плодородных земель в легкодоступных районах Сибири, переселенцы из европейской части страны вынуждены были продвигаться в местности, занятые тайгой, еще не приспособленные для возделывания земледельческих культур. Освоение этих территорий, организация там земледельческого хозяйства требовали дополнительных денежных и физических затрат. Не всем мигрантам это было по силам. Часть из них, наименее состоятельная, окончательно разорившись, вынуждена была возвращаться обратно. Они и крестьяне, оставшиеся в Сибири, сообщали в письмах о трудностях настоящего устройства в таежной зоне своим односельчанам.

 

Даже сооружение Транссибирской магистрали, облегчившей продвижение крестьян, и выдача субсидий переселенцам не могли возродить тех иллюзий, которые раньше бытовали в крестьянской среде по отношению к Сибири. В XVII - начале XIX в. она называлась "краем с молочными реками, кисельными берегами", "царством мужика". Для того чтобы добраться до Сибири, привезя сюда свой скот и орудия труда, получить землю на новом месте во второй половине XIX в., семье необходимо было иметь 100—150 руб., сумму по тем временам весьма значительную. Неизбежным следствием вышеназванных обстоятельств стало увеличение процента "неудачников" и числа возвращенцев.

Сложившаяся ситуация вынудила правительство предпринять ряд мер, благоприятствующих дальнейшему переселению крестьян в Сибирь, так как выгода этого для государства стала очевидной.

 

Цифры говорят о том, что население России начинает расти, главным образом, за счет заселенных в предыдущий период окраин государства. К концу XIX в. население азиатской части России составляло уже 21,6 %. Значительными темпами росло население Сибири. За период с 1815 по 1883 гг. оно удвоилось (включая аборигенов) с 1,5 до 3 млн, а затем к 1897 г. достигло 5 млн 750 тыс. В результате освоения степей центральной Азии население в 1914 г. достигло 10 млн чел. 
Таким образом, Сибирь из "провинции-золушки", затерянной на окраинах Российской империи, превратилась в "гарантию будущего могущества и престижа" русского государства. Транссибирская магистраль сыграла важную роль в экономическом развитии края, благодаря ей возник Новониколаевск (ныне Новосибирск), опередивший затем по экономическому росту другие города.

 

В заключении Ф. К. Кокен подводит итоги своего исследования, делает отдельные выводы и наблюдения. В частности, реформу 1861 г. он расценивает как проведенную преимущественно с соблюдением помещичьих интересов, давшую крестьянам юридическую свободу, фактически оказавшуюся формально иллюзорной. Экономическая зависимость от помещиков, сохранивших свою собственность, высокие выкупные платежи, дополнительные налоги, "голодные наделы" обусловили выступления недовольных крестьян, которые были подавлены правительством с применением вооруженной силы. После 1861 г., отмечает Кокен, правительство запретило переселения, что объяснялось стремлением гарантировать помещикам рабочие руки, боязнью "неконтролируемой миграционной свободы" и недовольством крестьян. Запрет переселений выглядел особенно анахронично на фоне притока переселенцев в Сибирь.

Ссылка не могла считаться средством заселения края. "Нужды внешней политики" и "забота о социальном мире" обусловили "оттепель" в отношении правительства к переселениям, результатом чего явился закон 1889 г. о ссудах переселенцам и льготам им в уплате податей.

 

Колонизация Сибири, по мнению Кокена, развивалась под знаком "держизма" и "бюрократического всемогущества". Он также отмечает положительное значение заселения Сибири, благодаря чему Россия стала "азиатской" державой. Французский историк считает, что "не ныло более активного и убежденного пропагандиста единства и целостности своей родины, чем русский крестьянин". Сибирь представляла, справедливо пишет Кокен, "все черты русской земли, совершенно русской" и почвы для рассуждений о сепаратизме "областников" Завалишина и Потанина здесь не было. Верно оценивает французский историк роль Транссибирской железной дороги, которую он называет "великим национальным предприятием", в активизации и ориентации переселенческого движения.

 

Однако необходимо отметить, что некоторые конкретные наблюдения и выводы не согласуются с общей концепцией Ф. К. Кокена. Автор игнорирует развитие капитализма в России, в частности в сельском хозяйстве, и разложение крестьянства после реформы 1861 г. В соответствии с этим и переселения 1861-1914 гг. рассматриваются им внеисторически, без связи с развитием капитализма в центре страны и распространением капитализма вширь на территорию окраин. При этом Россия противопоставляется странам Европы, а колонизация Сибири - колонизации американского Запада. Хотя при всех особенностях, связанных в России с сохранением пережитков крепостничества, указанные процессы имели одинаково капиталистическую сущность. Игнорирование смены способов производства в России, развитие капиталистических отношений в условиях сохранения пережитков крепостничества не позволили Ф. К. Кокену научно объяснить отходничество крестьян из центра на юг и юго-восток страны, переселенческое движение в Сибирь.

 

Ф. К. Кокен переоценивает отдельные законы самодержавия. Закон 1889 г. о переселениях на государственные земли отнюдь не означал "новой эры" (по определению автора монографии) для крестьянства, характеризуемой свободой миграций. В действительности, вышеназванный закон не затронул пережитки крепостничества, тормозившие переселения, и поэтому говорить о "свободе" нет оснований. Закон от 9 ноября 1906 г., положивший начало столыпинской аграрной реформе, также не означал полного и совершенного уничтожения последних остатков феодализма, как считает Кокен. Французский историк, не признавая действительные причины провала столыпинской реформы, пишет о неспособности переселенцев приспособиться к освоению лесных участков: "колонизация ударилась о стену тайги". 
Он пишет об агротехническом кризисе в сельском хозяйстве Сибири, делает вывод, что эти проблемы могли быть решены "омоложением и реформой всей монархии".

 

В соответствии со своей концепцией игнорирования капиталистических отношений в России Ф. К. Кокен отрицает развитие капитализма в Сибири и сибирской деревне. Вопреки фактам, он пишет, что урбанизация Сибири началась лишь в XX в., промышленность здесь находилась в "детском состоянии", процент промышленных рабочих был "близок нулю". В целом, смысл концепции Ф. К. Кокена сводится к отрицанию в России, и в Сибири в частности, социально-экономических предпосылок революции 1917 г. Таковы основные итоги и выводы, которые сделаны нами в ходе изучения монографии Ф. К. Кокена "Сибирь. Население и крестьянские миграции в XIX в.".

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить